У классической Пятёрки Чаш проблема вытекает из весьма понятного факта: что-то разлилось. На иллюстрации в колоде Уэйта перед человеком стоят пять сосудов, три из них опрокинуты, два пока ещё остались, и дальше можно сколько угодно спорить о горе, утрате, фиксации на потерянном и способности однажды заметить сохранённое. У Николетты Чекколи всё куда менее удобно. Никаких чаш перед нами нет вообще, никакие жидкости никуда не выливаются, никто не стоит над остатками собственной эмоциональной жизни с выражением лица, по которому сразу становится понятно, что день пошёл не по плану. Нам открывается совершенно другая картина: в чёрном пространстве, среди редких звёзд, находится странное гнездо, оплетённое зелёными побегами; внутри него прижались друг к другу два существа — бледная девочка с закрытыми глазами и крыльями и большое красное птицеподобное создание с огромным открытым глазом. Они не выглядят врагами, и при этом не демонстрируют никакого страдания. Наоборот, сцена выглядит практически нежной. И именно поэтому, если закрыть на карте цифру и символ масти, окажется непонятно, где здесь вообще Пятёрка Чаш.
Потом начинаешь смотреть на них внимательнее — и возникает ощущение, от которого я лично уже не могу отделаться: они подозрительно похожи не на двух разных персонажей, а на одно существо, разделённое неправильно. У девочки человеческая голова, но птичьи крылья и вообще что-то явно не вполне обычное в устройстве тела; у красного создания, напротив, птичья голова соединяется с почти человеческим туловищем и руками. Она могла бы принадлежать воздуху, но почему-то просто стоит, сомкнув веки. Он же смотрит огромным круглым глазом, зато собственных крыльев у него, по всей видимости нет. У неё есть средство движения в пространстве, у него — орган зрения. Она потенциально может лететь, но не видит дороги; он видит окружающий мир, но, кажется, не способен отправиться туда самостоятельно.
И вот тут мне уже совсем не хочется говорить о банальном «разочаровании» (да-да, почти все Пятерки Чаш этим грешат). Потому что, на мой взгляд, иногда потеря делает с человеком именно это: она не обязательно отнимает все его способности, она нарушает их прежнюю связанность.
Когда одна часть может лететь, а другая знает, куда
После тяжёлого события человек редко превращается в пустой сосуд, из которого буквально вылили всё живое. Чаще происходит нечто другое: он способен работать, но не способен представить собственное будущее; может осознавать ситуацию умом и совершенно не понимать, как теперь внутри неё жить; может хотеть двигаться дальше и одновременно не видеть ни одного направления, которое ощущалось бы настоящим или стоящим внимания. Отдельные функции при этом остаются исправными, только вот раньше они существовали в одной системе, а теперь словно оказались распределены между разными существами. И поэтому объятие на карте кажется мне важнее вопроса, кто именно кого здесь утешает. Красная птица держит девочку? Девочка прижимается к ней? Они поддерживают друг друга? Если метафорически это две половины одного существа, сама постановка вопроса уже немного сбоит: поддержка одной другой становится способом временно сохранить целое после того, как прежняя согласованность распалась. Одной части какое-то время приходится видеть за двоих, другой — хотя бы не забыть, что крылья вообще существуют.
Причём я бы не спешила открывать девочке глаза исключительно потому, что мы, люди из будущего абзаца, уже прекрасно увидели звёзды, зелёные листья и потенциальный путь вперёд. Это, кстати, одна из самых раздражающих особенностей разговора о горе: окружающие довольно быстро начинают замечать всё то, что у человека «ещё осталось», и иногда испытывают искреннее недоумение, почему он не воспользовался этой ценной информацией немедленно. Посмотри, у тебя дети. Посмотри, у тебя работа. Посмотри, жизнь продолжается. Посмотри, какие вокруг хорошие люди. Посмотри, как ярко солнышко сегодня светит. Все эти утверждения, разумеется, могут быть совершенно истинными и при этом довольно бесполезными, потому что способность существовать рядом с чем-то и способность эмоционально это видеть — вовсе не одно и то же.
У классической Пятёрки Чаш две целые чаши стоят за спиной человека, пока он смотрит на три опрокинутые. У Чекколи эта механика становится менее буквальной: зелень уже растёт вокруг гнезда, звёзды существуют, крылья никуда не исчезли — только вот глаза закрыты. И мне нравится, что карта не указывает нам, когда именно их положено открыть. Закрытые глаза здесь вполне могут быть не отказом жить, а простым следствием того, что человек пока находится слишком близко к произошедшему, и просто не готов посмотреть на то, что всё ещё осталось.
Гнездо, висящее посреди космоса
Само гнездо здесь вообще довольно странное. Обычно гнездо предполагает дерево, ветви, землю где-то внизу, и вообще какую-то понятную природную систему, из которой птенец однажды вылетит и в которую, если повезёт, можно будет вернуться. У Чекколи же оно словно вынуто из мира и помещено прямо в ночное пространство. Вокруг нет деревьев, нет пейзажа в принципе, нет даже уверенности, что где-то существует хоть какая-то земная поверхность. Гнездо оказывается не точкой внутри мира, а почти самостоятельным маленьким миром, временно собранным вокруг двух существ.
И вот тут меня, как обычно, уводит в литературные параллели. Так, у Гастона Башляра в «Поэтике пространства» гнездо связано с образами интимности, первого дома, защищённого пространства и памятью о жилище, к которому мы возвращаемся уже не столько географически, сколько внутренне. Эта рифма с Чекколи мне кажется значительно интереснее банального «гнездо означает безопасность», потому что здесь безопасность вообще существует после какой-то неизвестной нам катастрофы. Мы не знаем, было ли это первоначальное гнездо этих странных существ, только что построенное убежище или последний кусок пространства, который им вообще удалось сохранить.
После потери наша психика тоже иногда сооружает что-то похожее: очень маленькую территорию жизни, внутри которой пока можно как-то существовать. Одни и те же люди, одни и те же маршруты, несколько знакомых предметов, и ритуалы, не имеющие никакой грандиозной терапевтической функции, кроме того, что утром чашка всё ещё стоит там, где она и должна стоять. И тут довольно легко совершить ошибку, объявив такое сужение патологическим только потому, что оно вроде как невелико. Так вот гнездо, если разобраться, вообще не предназначено для большой жизни. Его задача несколько скромнее — обеспечить место тому, кто пока ещё недостаточно устойчив для освоения большого пространства.
Но вокруг конкретно этого гнезда уже растёт зелень, и вот это меня в карте цепляет особенно. Она не вырастет когда-нибудь потом, когда девочка наконец откроет глаза, правильно проживёт все стадии, отпустит прошлое и получит сертификат об успешном окончании горевания. Побеги уже здесь, то есть жизнь не получила распоряжения ждать.
Деметра, у которой земля всё-таки начала расти раньше
Да-да, сейчас будет и мифологический слой))) Если помните, в греческом мифе о Деметре горе богини буквально останавливает растительный цикл: после исчезновения Персефоны земля теряет плодородие, начинается голод, рост же возвращается только вместе с восстановлением связи между матерью и дочерью. В этом сюжете внутреннее и внешнее состояние почти идеально совпадают — пока Деметра не может вынести потерю, мир тоже не растёт. У Чекколи почему-то иначе. Девочка всё ещё сидит с закрытыми глазами внутри очень тесного объятия, мы вообще не знаем, готова ли она куда-нибудь лететь, но зелёный побег уже обвивает гнездо. И мне нравится эта почти неприличная автономность роста: он не спрашивает, закончено ли горе.
Наверное, потому нам так удобна последовательная схема восстановления: сначала было ужасно, потом человек всё правильно пережил, потом наступило принятие, и затем жизнь торжественно возобновилась. На практике же всё перемешано значительно сильнее. Впервые искренне улыбнуться мы можем в тот день, который вечером всё равно закончится слезами; новый проект на работе начинается, пока старая жизнь нам ещё снится; человек одновременно строит будущее и продолжает мысленно разговаривать с тем, кого больше нет. Рост ничего не говорит о завершённости горя в принципе, как и горе, в свою очередь не означает, что внутри него уже ничто не растёт. И зелёная ветка на этой карте, пожалуй, сигнализирует об этом точнее, чем очередная популярная рекомендация «обратить внимание на две оставшиеся чаши».
Человеческая голова на птице и птица с человеческим телом
Есть ещё одна культурная ассоциация, которую здесь трудно не заметить, хотя это именно ассоциация, а не попытка приписать Чекколи скрытую египтологическую программу. Девочка с человеческой головой и птичьими чертами тела странным образом в моём представлении рифмуется с древнеегипетским ba (Ба) — одной из составляющих человеческого существа, которую часто изображали птицей с человеческой головой. Ba мог (могла или могло, я не очень дружу с древнеегипетским языком) покидать гробницу, перемещаться между миром живых и пространством умершего, но сохранял связь с телом и возвращался к нему; в погребальном искусстве человеческоголовая птица рядом с мумией или умершим вообще вполне себе узнаваемый образ.
И вот рядом с девочкой, которая почти идеально подходит самой общей форме «человеческая голова — птичье тело», Чекколи помещает зеркальную странность: существо с птичьей головой и более человеческим телом. Как будто ba посмотрелось в зеркало и увидело собственную инверсию.
При этом мне совершенно не хочется условно назначать красное существо «телом», девочку «душой» и после этого считать загадку решённой. Наоборот, интересно именно то, что распределение никак не складывается в аккуратную таблицу. Если девочка ближе к свободной, мобильной, крылатой части, почему она закрыла глаза и почти неподвижна? Если второй персонаж ближе к телесному, почему именно ему достался гигантский глаз? Тот, кто мог бы перемещаться между мирами, будто временно отказался от навигации, а тот, кто остаётся, вынужден смотреть.
Египетская параллель даёт ещё одну мысль, которую мне не хочется слишком долго переводить на психологический язык: в этой системе связь умершего и живого вообще не строилась как простое «улетел и исчез». Ba уходит и возвращается, то есть сама идея движения между разными состояниями оказывается важнее окончательного разрыва. И этого уже вполне достаточно, чтобы оставить этот образ рядом с Чекколи и не заставлять его немедленно нам что-нибудь доказывать. Не забываем, что я пишу не справочник по колоде и не интервьюирую художницу, а просто рассказываю о собственных ассоциациях.
Птицы, которые умеют оплакивать
Птицечеловеческий образ имеет ещё одну историческую тень. Как вы знаете (или же только что узнали) античные сирены первоначально были не русалками с прекрасными вокальными данными, как их любит рисовать более поздняя культура, а гибридными существами с женской головой и птичьим телом. Особенно интересно, что в греческом погребальном искусстве они получили прямую связь с оплакиванием умерших: их изображали на надгробиях как скорбящих фигур, иногда именно плачущих, иногда поющих, иногда с музыкальными инструментами в руках, и песня в таком контексте становилась вовсе не приманкой к гибели, как случилось у Одиссея, а частью самого пространства смерти и причитания. Кстати, сам образ женщины-птицы — в том числе и его погребальная, скорбящая версия — потом ещё не раз отзовётся в русской книжной и фольклорной традиции, но это уже совсем другая история. Как сказал бы Леонид Каневский.
Так вот. Красное существо Чекколи, конечно, не обязано быть сиреной, и превращать его в сборную солянку всех птиц, которые когда-либо имели отношение к загробному миру, было бы уже довольно отчаянным исследовательским энтузиазмом. Но сама устойчивость этого странного образа — человеческое и птичье существо снова появляется рядом со смертью, переходом, плачем, границей — заставляет чуть дольше задержаться возле этой карты.
Тем более здесь никто не поёт, а красная птица просто держит девочку. Но порой для плача объятие тоже вполне подходящая форма.
Огромный глаз и звёзды, которых девочка не видит
Почти весь фон карты занимают звёзды, и рядом с закрытыми глазами девочки они становятся слишком заметными, чтобы оставаться просто декоративными элементами неба. И вот здесь меня слегка уносит уже в орнитологию. Многие ночные перелётные птицы действительно используют звёздное небо как один из ориентиров наряду с другими навигационными системами, и тут изображение Чекколи внезапно оказывается издевательски точным: у девочки есть крылья, над ней есть звёзды, но глаза закрыты; у красного существа, напротив, один огромный глаз буквально превращён в центральную характеристику головы — только лететь ему, судя по всему, нечем.
Если продолжить мою первоначальную мысль о двух половинах одного существа, после потери здесь оказывается нарушена не сама способность жить, а навигационная система жизни. Иллюстрация Чекколи таким образом разводит навигацию и возможность движения: у одной есть крылья, но закрыты глаза; другой смотрит огромным глазом, зато лететь ему, по всей видимости, нечем. В обычном состоянии эти функции настолько тесно связаны, что мы почти не замечаем между ними разницы. Пожалуй, этого достаточно. Не буду объяснять закрытые глаза ещё раз.
Красное и белое — и почему я бы не спешила их женить алхимически
Бледная девочка и почти целиком красное существо, тесно соединённые друг с другом, неизбежно провоцируют на алхимические мысли, особенно если достаточно долго работаешь с Таро Тота и уже начинаешь видеть Красного Льва и Белого Орла там, где нормальный человек просто заметил двух разноцветных персонажей. Во Влюблённых Тота эта красно-белая пара действительно входит в алхимическую систему, а дальше цвета и качества начинают обмениваться и превращаться друг в друга уже в Искусстве.
Но именно здесь мне хочется вовремя остановиться. Нет никаких оснований утверждать, что Чекколи имеет в виду ту же систему, а красная птица вовсе не обязана внезапно оказаться Львом только потому, что алхимия протонаука весьма изобретательная. Мне интереснее рассмотреть само визуальное ощущение двух разных веществ, которые уже слишком тесно соприкасаются, чтобы оставаться совершенно отдельными.
Красное тело будто переходит в белое. Белая девочка почти утопает в красном существе. Между ними трудно провести чистую границу, особенно в центральной части изображения, и поэтому первоначальная моя идея, что они являются одним существом, снова возвращается, но уже не анатомически, а почти химически. Здесь не два аккуратно подписанных элемента вступают в союз, а скорее мы смотрим на момент, когда после разделения они всё ещё каким-то образом принадлежат друг другу.
Пятёрка Чаш от этого становится довольно неприятной картой потери (да все Пятёрки Чаш, блин, об этом), потому что потеря далеко не всегда означает исчезновение связи. Отношения заканчиваются, а внутренняя система ещё какое-то время продолжает работать так, будто до сих пор построена на двоих. Человек умер, а часть наших решений всё ещё учитывает его возможную реакцию. Иногда при этом возвращать ничего не хочется, но граница между прежним «мы» и новым «я» всё равно формируется значительно медленнее самого факта расставания. В общем, горе тут оказывается ещё и довольно странной проблемой границ.
А если красное существо не отнимает девочку у жизни, а хранит её?
В Пятёрке Чаш слишком легко заранее решить, что всё тёмное, странное и птицеподобное должно символизировать проблему, из которой девочке необходимо выбраться. Она закрыла глаза — очевидно, ей плохо. Сидит в гнезде — значит, застряла. Обнимает красное чудовище — привет, зависимость! Зелень растёт — пора наконец её заметить, в самом-то деле. Звёзды светят — срочно открыть глаза и воспользоваться навигацией.
Только вот сама картина почему-то сопротивляется столь прямолинейному сюжету.
Красное существо не выглядит хищником, потому что оно обнимает. Как часто вас в обычной жизни обнимала, например, рысь? Девочка не пытается вырваться. Если бы это был хищник, думаю, мы бы обнаружили её уже где-то далеко в космической темноте. Ну или на крайняк, в Аркане Сила. Далее. В гнезде тесно, но никакого очевидного насилия или взаимного притеснения здесь нет. И это заставляет хотя бы допустить, что та часть психики, которая удерживает человека рядом с горем, воспоминанием или прежней частью не обязательно является врагом. Возможно, эта часть когда-нибудь действительно начнёт удерживать слишком долго. Но сначала она может просто не дать нам развалиться.
Измерять горе скоростью восстановления функциональности мне вообще кажется довольно опасной затеей. Человек уже вышел на работу? Отлично. Общается с друзьями? Хорошо. Заинтересовался кем-то новым? Значит, «двигается дальше». А если через год всё ещё хранит вещи, разговаривает с фотографией или внезапно плачет в супермаркете возле упаковки какого-нибудь совершенно идиотского печенья, которое покупал умерший, тут же возникает подозрение, что он что-то сделал неправильно. Возможно, действительно застрял. А возможно, психика просто является гораздо менее административной системой, чем нам хотелось бы.
Красная птица вполне может быть тем, что однажды придётся отпустить. А может быть частью самой девочки. Или памятью, защитой, горем, которое первое время буквально носит на себе ту часть человека, которая сама ещё не может стоять после произошедшего. Я бы не стала выбирать что-то одно.
Почему это всё-таки Пятёрка Чаш
И вот только теперь мне хочется вернуться к Аркану, потому что без этого мы действительно рискуем просто написать красивое эссе про птиц, гнёзда и египетскую душу, случайно забыв, что всё началось с Пятёрки Чаш.
У Уэйта утрата существует снаружи и уже произошла: три чаши лежат на земле, человек смотрит на них, две остаются за спиной. Само изображение строится вокруг отношения к потере — что пролилось, что осталось, куда направлен взгляд.
Чекколи сохраняет этот механизм, но делает его значительно менее предметным. Здесь невозможно показать пальцем на три конкретные вещи и сказать: «Вот этого больше нет». Тут кажется, что сама эмоциональная система после потери стала другой. Зрение оказалось отделено от движения, человеческое — от птичьего, одна часть закрыла глаза, другая вынуждена смотреть, а связь между ними поддерживается объятием внутри маленького гнезда посреди пространства, где никакой очевидной дороги вообще нет.
При этом «оставшиеся чаши» тоже существуют, только Чекколи не выставляет их двумя аккуратными сосудами позади персонажа. Крылья и звёзды остались. Зелёные побеги растут. Объятие тоже остаётся. Более того, возможно, осталось даже слишком многое: память, связь, внутренняя принадлежность тому, что уже изменилось или исчезло. Но наличие сохранённого ещё не означает возможности немедленно им воспользоваться.
Это, пожалуй, и отличает эту карту от самой популярной версии Пятёрки Чаш, восклицающей «Ты просто смотришь не туда, обернись и увидишь хорошее!». Иногда человек и так прекрасно знает, что хорошее существует. Он просто пока не способен жить внутри него так же, как жил раньше. И открывать глаза насильно здесь было бы довольно странным советом, тем более что рядом уже сидит тот, кто смотрит. Возможно, на некоторое время и этого вполне достаточно.
Мне вообще всё сильнее кажется, что Пятёрка Чаш Чекколи рассказывает не столько о том, что человек потерял, сколько о том, каким образом потеря перераспределила его внутреннюю жизнь. Кто теперь видит? Кто несёт крылья? Кто держит другого? Что продолжает расти совершенно без разрешения? Какая часть всё ещё живёт внутри гнезда, а какая уже различает звёзды?
И где-то здесь возникает, наверное, самый неприятный вопрос карты: если два существа действительно являются частями одного, должны ли они однажды снова соединиться — или горе меняет нас именно потому, что прежнего целого больше никогда не будет?
Я не уверена, что на него вообще нужен красивый ответ.
На карте они пока никуда не летят. Никто никого не бросает и не разжимает объятий. Девочка не открывает глаза. Красная птица смотрит в ночь. А вокруг гнезда уже растут зелёные листья.
