Императрице довольно не повезло с популярными трактовками, потому что стоит в одном предложении встретиться Венере, плодородию, женственности и числу III, как где-то неподалёку уже начинают печь пирог, выбирать шторы в детскую и объяснять, что перед нами заботливая женщина, которая любит детей, цветы, красивые вещи и находится в гармонии со своим телом. Всё перечисленное действительно может иметь к ней отношение, только кроулианская Императрица заметно больше любой социальной роли и даже привычного образа Великой Матери: она связана со способностью жизни принять форму, с притяжением, благодаря которому отдельное тянется к соединению, с материей, позволяющей идее получить тело, с пространством, которое принимает возникшее, удерживает его достаточно долго, чтобы оно окрепло, и кормит до тех пор, пока дальнейшее существование не потребует уже другой формы связи. Поэтому её материнская сторона важна прежде всего как один из наиболее наглядных способов увидеть этот универсальный процесс, а её тень простирается гораздо дальше гиперопеки, бытового контроля или желания регулярно выяснять у взрослого сына, надел ли он шапку.
Кроули относит Императрицу к Daleth — Двери, Венере и пути между Хокмой и Биной, проходящему выше Бездны и соединяющему Отца с Матерью. Сама карта переполнена образами плодородия, соединения и воплощения: пчёлы, лунные формы, лотос, рыбы, роза, зодиакальный пояс, белый алхимический орёл, пеликан, кормящий потомство собственной кровью, поза алхимической Соли, а за фигурой — арка, превращающая значение еврейской буквы Daleth почти в буквальную декорацию. Кроули при этом предупреждает об одной характерной опасности: отдельная прекрасная форма женского способна настолько захватить внимание, что за ней теряется целое. Для Императрицы это замечание оказывается гораздо важнее, чем кажется, потому что её сила связана как раз со способностью производить формы, а всякая форма обладает свойством рано или поздно начать требовать, чтобы её приняли за окончательную реальность.
Мать предоставляет тело как первое пространство жизни, затем руки как пространство защиты, дом как пространство роста, язык, правила и привычки как первые координаты мира. Несколько лет она действительно занимает в детской вселенной почти всё возможное место: от неё зависит еда, безопасность, тепло, утешение, доступ к внешнему миру и само ощущение того, что мир вдруг не развалится завтра или через неделю. А потом хорошо выполненная работа начинает приносить довольно неблагодарный результат — существо, которое когда-то без неё буквально не могло существовать, постепенно обнаруживает, что теперь может. Именно этот переход делает Императрицу гораздо глубже слащавого образа Матери-Изобилия: первые годы любви почти неизбежно строятся вокруг зависимости, но успешность этой любви со временем обнаруживается как раз в том, что зависимость ослабевает, ребёнок становится отдельным человеком, а матери приходится выдержать исчезновение той прежней незаменимости, которая когда-то была естественным условием его жизни.
Венера раньше Матери
Если начинать Императрицу сразу с беременности, рождения и кормления, теряется первая часть её механики, потому что до появления чего-либо третьего одно должно сначала захотеть другое. Афродита в древней традиции вовсе не ограничивается красотой, соблазнительностью и приятными сторонами любви; её власть гораздо фундаментальнее, поскольку через неё отдельное существо теряет прежнюю герметичность и обнаруживает другое как желанное. У Сапфо Афродита способна изменить направление любви, приблизить убегающего, сделать прежде равнодушного желающим, и этот образ очень точно показывает Венеру до всякого материнства: силу, заставляющую замкнутое выйти из собственного контура и вступить в связь.
Желание нарушает самодостаточность. Другой становится важен, притяжение требует приближения, а соединение производит то, чего прежде не существовало: ребёнка, пару, совместную историю, произведение искусства, дом, проект, метод, иногда целую культурную систему. Число III здесь звучит буквально — результат связи уже не сводится к простой сумме двух исходных элементов. Третье начинает жить по собственным законам, и в этом заранее заложена будущая проблема создателя: произведённое соединением однажды перестанет целиком принадлежать самому соединению.
У Венеры есть способность незаметно превращать притяжение в право владения, и материнство лишь делает этот соблазн убедительнее. «Я люблю тебя» довольно легко обрастает внутренним продолжением «поэтому ты должен быть рядом», а если к любви добавляются тяжёлая беременность, бессонные ночи, годы заботы, вложенные деньги, утраченное здоровье и множество отказов от собственных возможностей, эмоциональная бухгалтерия получает весьма впечатляющий архив документов. Ребёнок, разумеется, ничего подобного не подписывал, однако семейные договоры вообще славятся тем, что наиболее серьёзные приложения к ним обнаруживаются спустя двадцать лет.
Соль: форма, которой однажды придётся измениться
Алхимическая Соль позволяет вывести Императрицу из привычного противопоставления высокого духа и низкой материи, потому что телесность здесь является условием существования, а не досадной оболочкой идеи. Кроули помещает Императрицу в позу Соли, белый орёл на её гербе относится к тому же пласту символики, а в алхимической традиции Соль тесно связана с фиксацией, телом, устойчивостью и сохранением. Любая идея может бесконечно оставаться прекрасной потенциальностью, пока кто-нибудь не посадит её в достаточно тесное тело реальности: книга потребует конкретных написанных слов, отношения — времени, денег, налаживания быта и столкновения с чужими привычками, а воображаемый ребёнок, который до рождения мог быть каким угодно, однажды окажется одним конкретным человеком — и уже самим фактом своего существования исключит бесчисленное множество других возможных версий.
Воплощение всегда что-то исключает, и именно благодаря этому становится реальным. Дом имеет определённые стены, текст выбирает конкретные слова и отказывается от других, человеческая жизнь воплощается в одном конкретном теле, история — в одной линии времени. Соль удерживает форму достаточно хорошо, чтобы возникшее не рассыпалось обратно в хаосе вариантов, однако та же способность при чрезмерной фиксации оборачивается консервацией. Семью продолжают сохранять после того, как она превратилась в набор обязательных ритуалов. Ребёнка удерживают в старом образе, хотя он давно изменился. Женщина десятилетиями исполняет роль, благодаря которой когда-то получала любовь. Автор бесконечно дорабатывает текст, который так и остаётся рукописью, потому что ни одна его версия не кажется достаточно окончательной, чтобы выйти в мир.
Живое вещество неудобно тем, что после обретения формы всё равно продолжает меняться. Мать формирует ребёнка, а потом сталкивается с человеком, который перестраивает полученное без разрешения; читатели находят в книге смыслы, о которых автор даже не задумывался; сад упорно растёт в направлении, которое не было согласовано с планом посадок. Императрица умеет сохранять, и поэтому ей особенно важно не перепутать сохранение жизни с сохранением однажды выбранной конфигурации. В противном случае Соль начинает выполнять работу консерванта настолько добросовестно, что живому внутри неё постепенно становится тесно.
«Ребёнок Розмари»: когда священный сосуд перестаёт принадлежать себе
В «Ребёнке Розмари» способность принимать и вынашивать оборачивается ещё одной опасностью: женское тело постепенно становится основанием для лишения женщины субъектности. Беременность Розмари постепенно превращается в проект мужа, врача, соседей и целого сообщества, где окружающие знают, что ей есть, как себя чувствовать, кому доверять и что должно происходить с её телом; её собственный опыт боли и тревоги всё больше мешает общей прекрасной картине правильно развивающегося материнства.
Возвеличивание женщины как сосуда жизни содержит одну из самых неприятных теней Императрицы: вместе с этим возвеличиванием её собственное тело всё чаще начинает восприниматься как пространство, предназначенное прежде всего для кого-то другого. Способность вынашивать постепенно обрастает моральными обязательствами — поступиться телесной автономией ради ребёнка, семьи, религиозных предписаний или общественного представления о правильном материнстве, причём чем выше объявляется ценность происходящего внутри женского тела, тем проще оказывается забыть о человеке, которому это тело принадлежит. Оно становится почти священным именно как вместилище новой жизни, однако право самой женщины решать, что с ним происходит, парадоксальным образом может при этом только уменьшаться. Для Daleth эта тема почти буквальна: дверь остаётся дверью лишь до тех пор, пока у того, кому она принадлежит, сохраняется возможность самому решать, когда её открыть, кого впустить и когда закрыть.
Daleth: пройти через кого-то и не остаться его собственностью
Символ Двери, пожалуй, лучше всего удерживает одновременно и величие, и опасность Императрицы. Дверь соединяет два пространства, не уничтожая границу между ними; через неё входят, а затем при необходимости выходят. У ливанского философа и поэта Халиля Джебрана дети приходят через родителей, но не принадлежат им, родители дают дом телу, оставаясь луком, из которого стрела отправляется дальше, и эта метафора, на мой взгляд, буквально продолжает Daleth на психологическом языке.
Мать является первой дверью между несуществованием и жизнью, затем между полной младенческой зависимостью и постепенно расширяющимся миром, между первым семейным языком и множеством других способов понимать реальность. Факт прохождения через материнское пространство легко превращается в аргумент собственности: «ты появился через меня, следовательно, я лучше знаю, каким должен быть результат». В мягкой форме это звучит заботливо, иногда даже очень трогательно, однако внутри всё равно остаётся арифметика вложений, из которой незаметно выводятся права на дальнейший выбор ребёнка.
Материнская работа действительно огромна, и романтическое требование «просто отпустить» часто звучит довольно издевательски по отношению к человеку, который десятилетиями строил значительную часть жизни вокруг заботы о другом. Годы бессонницы, отложенные планы, тревога за здоровье и безопасность, необходимость принимать решения за того, кто ещё не способен принимать их сам, никуда не исчезают из материнской биографии только потому, что ребёнку исполнилось восемнадцать или тридцать. Но взросление постепенно меняет сам объём материнских полномочий: право решать, где ребёнок будет спать, что есть, когда возвращаться домой и с кем можно уйти гулять, было естественным, пока от этих решений действительно зависело его благополучие; оно не переносится автоматически на выбор взрослого партнёра, профессии, города, образа жизни или собственных представлений о счастье. Дверь может быть главным входом человека в мир, но ей совсем не обязательно превращаться в таможню, которая спустя тридцать лет всё ещё требует предъявить разрешение на выезд.
Исида и Гор: хорошее кормление однажды заканчивается
Образ мифологической Исиды, кормящей Гора, даёт почти идеальный противовес материнству, которому необходимо постоянное подтверждение собственной незаменимости. Она прячет младенца от угрозы, кормит и защищает его после смерти Осириса, однако сама эта забота с самого начала направлена в будущее, где Гор уже не ребёнок, которого необходимо скрывать и спасать, а отдельная фигура со своей борьбой и своим местом. Он должен вырасти, вступить в противостояние с Сетом и занять принадлежащую ему позицию, поэтому в материнской защите Исиды уже заложена её временность: однажды прежняя форма заботы станет ему просто не нужна.
Винникоттовская «достаточно хорошая мать» описывает похожий процесс уже языком психологии: в начале требуется очень высокая степень приспособления к потребностям младенца, затем степень этого приспособления постепенно уменьшается по мере того, как ребёнок становится способен переносить фрустрацию и обнаруживать, что внешний мир существует независимо от его желаний. В первые месяцы мать старается отвечать на его потребности максимально надёжно, но постепенно между желанием и его исполнением появляется пространство, в котором и приходится знакомиться с реальностью: она не угадывает заранее, не приходит по первому внутреннему требованию и вообще существует независимо от того, насколько сильно нам сейчас чего-нибудь хочется.
Идеальная мать, способная вечно предугадывать каждую потребность, была бы довольно страшным существом именно потому, что рядом с ней ребёнку почти не пришлось бы учиться распознавать собственные желания, ждать, добиваться, переживать отказ и постепенно обнаруживать, что между «я хочу» и «мир должен мне это предоставить» существует довольно большая территория взрослой жизни. Эдем удобен до тех пор, пока никто не собирается становиться взрослым.
Одна из самых тяжёлых частей материнства связана поэтому с постепенной утратой прежней незаменимости: сначала без матери действительно невозможно существовать, затем ребёнок всё больше способен обходиться без её непосредственного участия, а спустя годы значительная часть решений, которые когда-то по необходимости принадлежали ей, становится исключительно его территорией. Связь при этом никуда не обязана исчезать, но её устройство меняется, и семейная система далеко не всегда перестраивается с той же скоростью, с какой ребёнок приобретает новые возможности; иногда взрослость уже наступила, а отношения всё ещё пытаются обслуживать ту степень зависимости, которая закончилась много лет назад.
Пеликан: любовь по замкнутому кругу
У Пеликана на гербе Императрицы светлая и теневая стороны почти накладываются друг на друга. Средневековая легенда рассказывала о птице, вскрывающей грудь и кормящей или возвращающей к жизни птенцов собственной кровью; образ стал символом предельной самоотдачи и вполне естественно оказался рядом с Великой Матерью. Реальное материнство тоже содержит достаточно телесной, временной и эмоциональной отдачи, чтобы пеликан не выглядел чрезмерно драматичным: тело действительно кормит другое тело, сон и время годами распределяются не в пользу взрослого, а значительная часть собственной жизни надолго подчиняется потребностям того, кто пока ещё не способен существовать самостоятельно.
«Я всё тебе отдала» вполне может быть точным описанием реального опыта, только вместе с памятью о принесённых жертвах иногда сохраняется и ожидание, что дальнейшая жизнь ребёнка каким-то образом подтвердит их смысл. Он должен быть достаточно счастливым, сделать достаточно правильный выбор, сохранить близость, разделять важные для семьи ценности и вообще распорядиться собственной жизнью так, чтобы годы материнской самоотдачи не оказались потраченными впустую. Прошлая забота тогда продолжает участвовать в решениях взрослого человека уже после того, как сама первоначальная зависимость давно закончилась.
Пеликаном назывался и алхимический сосуд для циркуляции, в котором вещество поднималось, конденсировалось и возвращалось обратно в тот же сосуд. Семейная система способна устраиваться похожим образом: мать питает ребёнка собой, ребёнок возвращает ей ощущение собственной необходимости, необходимость усиливает заботу, забота поддерживает зависимость, и движение снова замыкается внутри той же связи. Всё может выглядеть вполне тёплым, любящим и благополучным до тех пор, пока взрослый ребёнок не начинает уносить всё большую часть собственной жизни за пределы этого круга.
Средневековый пеликан отдаёт кровь, чтобы птенцы могли жить; алхимический устроен так, чтобы вещество снова и снова возвращалось внутрь. В теневой Императрице оба образа легко накладываются друг на друга: материнская любовь действительно питает и поддерживает жизнь, но временами ей слишком трудно принять, что полученная благодаря этой заботе жизнь однажды перестанет вращаться вокруг того же центра.
Фригг и Бальдр: невозможный договор со всей Вселенной
Миф о Фригг и Бальдре показывает гиперопеку без бытовой карикатуры и поэтому работает значительно сильнее многочисленных историй про контролирующих матерей. Предчувствуя угрозу сыну, Фригг берёт клятвы почти со всего, что способно причинить ему вред; исключением остаётся омела, которая кажется ей слишком молодой, чтобы требовать от неё такой клятвы, но именно из неё Локи в итоге делает оружие, от которого погибает Бальдр. За мифологическим масштабом легко узнать совершенно понятную родительскую фантазию: добиться от мира гарантии, что ребёнок не пострадает.
Чтобы такая гарантия действительно работала, пришлось бы обезвредить весь мир. Нужно убрать опасные компании, неудачные отношения, неверные решения, сомнительные профессии, далёкие города, рискованные путешествия, эмоциональные травмы и желательно смерть; при последовательном выполнении программы постепенно исчезает сама жизнь, ради которой когда-то создавалась безопасность. Гиперопека часто вырастает из реального страха и реального опыта потерь, поэтому её бессмысленно демонизировать как простую жажду контроля. Если защита год за годом сокращает пространство самостоятельного действия, безопасность начинает оплачиваться субъектностью.
Фригг не могла заставить весь мир подписать договор. Человеческое материнство тоже рано или поздно упирается в ту же неприятность.
Матушка Готель: когда материнству нужен зависимый ребёнок
Матушка Готель из «Рапунцель» показывает заботу, которая прекрасно функционирует до тех пор, пока ребёнок остаётся зависимым. Она растит Рапунцель, обеспечивает ей относительно комфортную жизнь в башне, рассказывает об опасностях внешнего мира и постоянно возвращает один аргумент: мать знает лучше. Вся конструкция при этом держится на вполне материальном основании — Готель использует магическую силу волос Рапунцель для сохранения собственной молодости, поэтому взросление и уход дочери угрожают не только эмоциональной связи, но и ресурсу самой матери.
Сказка делает буквальным то, что в обычной семье бывает значительно менее очевидным: ребёнок способен поддерживать материнскую идентичность своим нуждающимся состоянием. Пока он просит помощи, совета, денег, разрешения, вмешательства, мать сохраняет знакомое место в системе; появление собственной семьи, другого города, других авторитетов и способа решать проблемы самостоятельно способно переживаться почти как утрата прежних отношений, хотя сами отношения никуда не исчезают.
В такой ситуации контроль легко объяснить исключительно заботой, и зачастую сама мать вполне искренне именно так его и переживает. Разделить «я боюсь, что с тобой случится плохое» и «я боюсь мира, где ты больше не нуждаешься во мне так сильно» бывает чрезвычайно трудно, особенно если обе фразы одновременно правдивы.
Другая Мать: идеальное материнство в обмен на собственное зрение
У Другой Матери из «Коралины» ловушка устроена иначе: вместо опасного внешнего мира она предлагает ребёнку улучшенную внутреннюю реальность. Еда вкуснее, внимания намного больше, развлечения интереснее, окружающие значительно лучше угадывают желания, и первое впечатление почти пародирует идеальную Императрицу, которой каким-то образом удалось окончательно победить скуку, несовершенство и родительскую занятость. Цена постоянного пребывания в этом раю — пуговицы вместо глаз.
Образ хорош своей буквальностью: ребёнку можно дать очень много и одновременно оставить слишком мало пространства для собственного взгляда. Деньги, образование, связи, помощь в любой проблеме, жильё, постоянная доступность семьи сами по себе могут быть прекрасными ресурсами; всё меняет негласное условие, если вместе с ними требуется видеть отношения, прошлое, партнёров и собственную жизнь так, как их видит материнская система. «Я столько для тебя делаю» оказывается аргументом не только благодарности, но и правильной оптики.
От холодной матери хочется уйти. От идеальной уход требует значительно большей внутренней работы, потому что снаружи действительно менее удобно: никто не угадывает желания, ошибки приходится совершать собственные, а суп вполне может оказаться хуже. Сепарация почти всегда стоит некоторого количества комфорта, и именно поэтому поглощающая забота иногда удерживает надёжнее запретов.
Великая Мать Ноймана: плодородие не обещает индивидуальной нежности
У Ноймана Великая Мать одновременно кормит и пожирает. Архетип Матери в его прочтении включает и питающие, и устрашающие образы: сосуд и могилу, дерево и пасть, богиню и чудовище, плодородную землю и землю, принимающую мёртвое обратно. В этой перспективе Природа выглядит довольно странной «матерью» по человеческим стандартам: производит жизнь в невероятном количестве, расходует её без особой сентиментальности, создаёт множество существ, которым никогда не предстоит вырасти, и спокойно использует разложение одних тел как условие для появления других.
Материнская функция при слабом индивидуальном отношении может внешне выглядеть вполне исправной: ребёнка кормят, одевают, лечат, дают хорошее образование и вообще технически очень прилично растят, почти не интересуясь тем, что происходит внутри конкретного человека. Такие матери порой совершенно искренне не понимают претензий взрослых детей: еда была, одежда покупалась вовремя, летом ездили отдыхать, уроки проверяли, что ещё требовалось? Требовалось иногда довольно неуловимое — ощущение, что тебя видят и чувствуют.
Бытовая забота и эмоциональное присутствие могут существовать вместе, но одно вовсе не гарантирует другого. Великая Матерь как природная функция прекрасно способна произвести и поддержать жизнь без персонального восхищения каждой отдельной формой; человеческий ребёнок, к сожалению или к счастью, ожидает от матери немного больше, чем хороший агротехнический уход.
Норма Бейтс: материнская форма, которая не умирает
Норма Бейтс даёт один из самых мрачных вариантов фиксации: сепарация не происходит даже после смерти матери. Норман сохраняет её тело, а внутренняя «Мать» продолжает определять его психику и особенно отношения с женщинами, которые вызывают сексуальное влечение. Любая такая женщина становится соперницей первоначальной Матери: рядом с ней появляется женское, которое больше не принадлежит материнской связи, и именно этого внутренняя «Мать» перенести не может — конкурентка уничтожается буквально.
На языке алхимической Соли сюжет выглядит почти гротескно точным: форма зафиксирована настолько хорошо, что не разлагается, хотя та близость, которую она сохраняет, давно должна была измениться. Материнская связь в нормальном развитии постепенно перестаёт быть единственным центром эмоциональной и телесной близости, освобождая место другим отношениям; у Нормана она сохраняет прежнюю власть и продолжает определять жизнь взрослого мужчины изнутри.
Норму при этом лучше не смешивать напрямую с Августой Гейн, несмотря на чрезвычайную привлекательность такой параллели. Роберт Блох позднее отрицал, что строил Нормана на известных деталях отношений Эда Гейна с матерью; история Августы интересна сама по себе и показывает другую форму материнской власти — такую, где взрослая сексуальность ребёнка заранее объявляется опасной и греховной.
Августа Гейн и Маргарет Уайт: мать против взрослой Венеры
Августу Гейн описывают как жёсткую религиозную женщину, внушавшую сыновьям представления о греховности мира, особенно женщин и сексуальности, и ограничивавшую их контакты с другими детьми. Было бы слишком удобно построить отсюда причинно-следственную историю «мать сделала сына убийцей», но биография подобных выводов не позволяет, да и человеческая психика редко укладывается в такие аккуратные схемы. Гораздо важнее здесь сама материнская система, внутри которой всё эротическое за пределами Матери получает статус нравственной угрозы.
У Стивена Кинга Маргарет Уайт воспроизводит похожий механизм в отношении дочери уже почти без всякой маскировки: женское тело, менструация, желание и взросление Кэрри превращаются в область стыда и греха. Материнская функция, которая должна была бы помочь ребёнку освоить изменяющееся тело и пройти дальше в собственную женственность, встаёт в проходе и объявляет всё по другую сторону опасным. Здесь Венера сталкивается с собственной инверсией: женщина производит женское тело и затем учит его бояться самой телесности. Сексуальность ребёнка оказывается особенно угрожающей, поскольку она открывает связь с миром за пределами матери, а значит, естественным образом ослабляет её монополию на близость и моральную интерпретацию жизни.
Адора: сначала создать беспомощность, потом стать незаменимой
Адора из «Острых предметов» делает зависимость почти химически чистой. Она вызывает болезни у дочерей, а затем окружает их уходом и лечением, оказываясь одновременно источником страдания и человеком, без которого это страдание невозможно пережить. В символике Пеликана получается довольно жёсткая инверсия: ребёнку должна постоянно требоваться материнская кровь, иначе у матери исчезает возможность быть той, кто его спасает.
Бытовые аналоги, конечно, значительно мягче, однако механизм узнаваем: сначала человеку не дают ничего решать, потом упрекают в несамостоятельности; каждую ошибку заранее предотвращают, затем жалуются на отсутствие инициативы; внушают, что внешний мир чрезвычайно опасен, после чего героически приходят на помощь взрослому ребёнку в ситуациях, с которыми он никогда не учился справляться. Материнская необходимость становится самоподдерживающейся системой — чем меньше ребёнок умеет, тем больше ему требуется мать, а чем больше требуется мать, тем меньше у него становится причин учиться. Поэтому вопрос о том, почему птенец всё никак не летает, в таких случаях иногда стоило бы адресовать не только птенцу.
«Нам нужно поговорить о Кевине»: материнство без положенного восторга
С Евой Хачадурян появляется куда менее удобная крайность, которую культура переносит хуже гиперопеки: женщина может родить ребёнка и не пережить ожидаемого растворения в материнской любви. Ева относится к материнству амбивалентно, воспринимает его как серьёзное изменение собственной жизни, далеко не всегда испытывает те чувства, которые положено испытывать «хорошей матери», и затем годами анализирует собственную роль в том, кем становится Кевин.
История особенно легко провоцирует удобное объяснение: мать любила недостаточно, поэтому сын оказался таким. Но подобная причинность упрощает и роман, и саму проблему. Биологическая способность произвести жизнь и эмоциональная способность выстроить с этой жизнью отношения далеко не всегда совпадают. Они могут пересекаться самым прекрасным образом, но автоматического контракта между ними нет.
Культурная фантазия о материнстве часто требует, чтобы архетипическая Великая Мать немедленно вселилась в конкретную женщину вместе с положительным тестом на беременность и дальше исправно выполняла обязанности без внутреннего конфликта. Когда этого не происходит, женщине предлагают считать собственную амбивалентность моральным дефектом. Но архетип и человек живут в разных масштабах: Великая Мать может быть бесконечной, человеческая мать имеет тело, биографию, усталость, желания, пределы и иногда вполне реальное сожаление о том, насколько материнство изменило её жизнь. Это неприятная часть Императрицы, но без неё разговор о материнстве остаётся слишком рекламным.
Гера, Гефест и ребёнок, не совпавший с замыслом
В одном из вариантов мифа Гера отвергает слабого и несовершенного в её глазах Гефеста и сбрасывает его с Олимпа; версии мифа различаются, поэтому превращать этот эпизод в единственную каноническую историю не стоит. Созданное существо здесь оказывается не таким результатом, какой представлял создатель. Ребёнок рождается другого пола, имеет иное тело, темперамент, способности, ориентацию, выбирает профессию, которую семья считает нелепой, не хочет детей, не желает продолжать семейное дело, переезжает в страну, которая матери совершенно не нравится. В подобных ситуациях иногда выясняется, что безусловность любви всё-таки имела вполне конкретный технический регламент, просто до появления реального ребёнка его никто не читал.
Императрица особенно уязвима к этой ошибке, потому что создание формы легко переживается как авторство. А у живого результата есть крайне раздражающее свойство: после появления на свет он начинает редактировать себя самостоятельно.
Ниоба: дети как доказательство собственного великолепия
Мифологическая Ниоба показывает другой способ присвоить созданное — превратить детей в подтверждение собственного качества. Её многочисленное прекрасное потомство становится основанием превосходства над Лето, и миф доводит материнскую гордость до катастрофического масштаба. Современные варианты выглядят более миролюбиво: оценки, дипломы, медали, красота, карьера, удачный брак, количество внуков и бесконечное «наш уже в пять лет…» легко превращаются в семейную систему измерения успеха.
Родительская гордость сама по себе совершенно естественна, пока ребёнку не приходится становиться хорошим доказательством качества матери. Ошибка тогда позорит не только его, неправильный партнёр компрометирует воспитание, непрестижная профессия требует обязательных объяснений знакомым, а неудача переживается почти как грязное пятно на материнском автопортрете. Венера любит прекрасное, и эта любовь способна поддерживать расцвет. Иногда цветку довольно рано объясняют, что особенно сильно его любят именно тогда, когда он хорошо смотрится в вазе.
Медея: когда ребёнок становится частью войны пары
У Медеи присвоение ребёнка принимает совсем другую форму. У Еврипида она любит собственных детей и понимает, что собирается сделать; ужас трагедии как раз строится на столкновении материнского чувства с местью Ясону. Дети становятся самым эффективным способом нанести человеку рану, которую невозможно компенсировать.
В обычной жизни древнегреческий масштаб, к счастью, встречается редко, а сам принцип — значительно чаще. Ребёнка делают союзником после развода, рассказывают ему взрослые подробности конфликта, используют как курьера, требуют выбрать сторону, ограничивают общение с другим родителем для наказания бывшего партнёра. Тогда человек, которого следовало бы защищать от войны взрослых, превращается в наиболее ценное оружие внутри этой войны.
Именно поэтому Медею плохо описывает формула «матери всё равно на детей». Было бы проще, если бы было всё равно. Её сюжет гораздо тревожнее: материнская любовь способна существовать и всё же проиграть другой страсти.
Когда ребёнок вырос, а материнская роль осталась
Культура сама часто предлагает женщине построить идентичность вокруг необходимости быть нужной, годами восхищается её самоотверженностью, считает собственные желания эгоистическими и особенно уважает тех матерей, которые «всю жизнь положили на детей». Затем дети вырастают, и вдруг оказывается, что вместе с их зависимостью исчезает огромная часть ответа на вопрос «кто я?».
Пеликан столько лет кормил собственной кровью, что вопрос о питании самого пеликана никому особенно не приходил в голову. В такой ситуации сохранение зависимости способно одновременно поддерживать власть над ребёнком и защищать мать от внутренней пустоты. В другом городе ему «обязательно будет тяжело», выбранный партнёр «категорически не подходит», специалисту доверять нельзя, квартиру снимать бессмысленно, ведь дома есть прекрасная комната. Любая новая граница ощущается как холодность, снижение интенсивности контакта — как исчезновение любви, а самостоятельность ребёнка странным образом всё время требует исправления. Контролирующая любовь нередко подпитывается ещё и тем, что вокруг ребёнка оказывается собрано слишком много собственной жизни; его выход тогда оставляет после себя пространство, которое давно следовало наполнять чем-то ещё.
Творческая Императрица: произведение тоже приходится отпускать
Материнская механика Императрицы прекрасно работает за пределами буквального родительства. Книга, школа, метод, бизнес, сад, дом, собственная система знаний тоже сначала существуют внутри создателя, затем получают форму, требуют ухода и какое-то время действительно нуждаются в авторском контроле. После выхода в мир с ними случается всё то, чего боится любая поглощающая мать: люди начинают пользоваться созданным неправильно.
Книгу понимают иначе, чем задумывал автор. Ученики развивают метод в направлении, которое основатель не одобряет. Компания начинает жить без постоянного участия создателя. Семейная история звучит из уст выросшего ребёнка совсем не так, как её рассказывает сама семья. Здесь особенно легко произнести: «Но я же это создала, я лучше знаю, что это такое». На стадии вынашивания создатель, возможно, действительно знает созданное лучше остальных, но после выхода в мир оно получает собственную историю, и самым трудным актом Императрицы иногда оказывается уже не продолжение работы над формой, а признание, что дальнейшая жизнь этой формы перестала целиком принадлежать автору.
Забота и контроль: куда движется зависимость
Различить заботу и контроль по самому внешнему действию часто невозможно. Можно сделать за ребёнка сложное дело и действительно облегчить ему путь; можно тем же жестом лишить опыта. Можно предупредить об опасности или годами выращивать ощущение, что внешний мир непроходим. Можно давать деньги как ресурс и использовать деньги как способ сохранить право вмешательства.
Гораздо полезнее смотреть на направление движения: становится ли человек со временем более способным жить самостоятельно или любое новое умение каким-то образом возвращает его к необходимости снова опереться на того же взрослого. Хорошее материнское пространство меняется вместе с ребёнком; то, что требуется младенцу, было бы абсурдно предлагать тридцатилетнему человеку, хотя семейная психика иногда удивительно талантлива в сохранении именно таких исторических реконструкций. Безопасность, поддержка и щедрость ничего не теряют от того, что у другого появляется всё больше собственной силы. Если самостоятельность постоянно воспринимается как угроза связи, забота начинает обслуживать сохранение зависимости.
Daleth
За всей густой символикой Императрицы остаётся удивительно простой образ — дверь. Она существует благодаря стене и поэтому знает цену границе; соединяет разные пространства, не превращая их в одно, и пропускает через себя то, что ещё мгновение назад находилось по другую сторону.
На карте Харрис за Императрицей находится арка — граница и проход одновременно. Жизнь приходит через форму, некоторое время нуждается в ней, а затем продолжает движение уже за её пределами.
Через хорошую дверь можно войти. И можно выйти.
